У ВОЙНЫ НЕ ЖЕНСКОЕ ЛИЦО

Человек больше войны (из дневника книги)
Я пишу книгу о войне... Я, которая не любила читать военные книги, хотя в моем детстве и юности у всех это было любимое чтение. У всех моих сверстников. И это неудивительно — мы были дети Победы. Дети победителей. Что я помню о войне? Свою детскую тоску среди непонятных и страшных слов. О войне вспоминали всегда: в школе и дома, на свадьбах и крестинах, в праздники и на кладбище. Даже в детских разговорах. Война и после войны оставалась домом нашей души. Все жили там, все вело начало из того страшного мира, и в нашей семье тоже: украинский дедушка, мамин отец, погиб на фронте, а белорусская бабушка, папина мама, умерла от тифа в партизанах, двое ее сыновей пропали без вести, из троих, которых она отправила, вернулся один... Мой отец... Еще детьми мы не знали мира без войны, мир войны был единственно знакомым нам миром, и люди войны — единственно знакомыми нам людьми. Я и сейчас не знаю другого мира и других людей. А были ли они когда-нибудь?

Наверное, не пересчитать, сколько написано в мире военных книг. Где-то я недавно прочла, что на земле уже было больше трех тысяч войн. А книг еще больше... Но все, что мы знаем о войне, рассказали нам мужчины. Мы в плену «мужских» представлений и «мужских» ощущений войны. «Мужских» слов. Женщины всегда отмалчиваются, а если вдруг начинают говорить, то рассказывают не свою войну, а чужую. Подстраиваются под чужой для них язык. Под мужской незыблемый канон. И только дома или всплакнув в кругу фронтовых подруг, они вспоминают войну (в своих журналистских поездках я не раз слышала), от которой замирает сердце. В душе становится тихо-тихо, это уже не что-то далекое и прошедшее, а те знания и догадки о человеке, которые необходимы всегда. Даже в райском саду. Потому что человеческий дух не так прочен и защищен, его нужно всегда поддерживать. Искать где-то силу. В женских рассказах нет или почти нет того, о чем мы без конца слышим и ужо. напорное, не слышим, пропускаем: как одни люди героически убивали других и победили. Или проиграли. Женские рассказы другие и о другом. У «женской» войны свои краски, спои запахи, свое освещение и свое пространство чувств. Свои слова. Там нет героев и невероятных подвигов, там есть просто люди, которые заняты нечеловеческим человеческим делом. И страдают там не только они (люди!), но и земля, и птицы, деревья. Весь земной мир. Страдает он без слов, что еще страшнее...

Сразу появляется вопрос — почему? Почему, отстояв и заняв свое место в когда-то абсолютно мужском мире, женщины не отстояли свою историю? Свои слова и свои чувства? Не поверили сами себе. Не доверились. От нас скрыт целый мир. Отдельный женский материк. Но что мешает нам проникнуть туда? Добраться и услышать? С одной стороны, глухая стена мужского сопротивления, я бы даже назвала это негласным мужским заговором, а с другой — наше нежелание и нелюбопытство, которое можно объяснить тем, что никто не ждет там никаких открытий. Мол, сколько человек живет, столько он воюет и вспоминает о войне. Нам кажется, что мы знаем о войне все. Но, слушая женщин — деревенских и городских, простых и интеллигентных, тех, кто спасал раненых, и тех, кто сам стрелял, — я могу сказать, что это неправда. Большое заблуждение. Есть еще одна, не известная нам война. Я хочу написать историю этой войны... Женскую историю...

Первые записи... И первое удивление: военные профессии у этих женщин — санинструктор, снайпер, пулеметчица, командир зенитного орудия, сапер, а сейчас они — бухгалтеры, лаборантки, экскурсоводы, учительницы... Рассказывают, как будто не о себе, а о каких-то других девчонках. Сегодня сами себе удивляются. И на моих глазах «очеловечивается» история. Мне кажется, что мы не о войне говорим с ними, а о человеческой жизни. Размышляем о человеке.

Встречаются потрясающие рассказчицы, у них в жизни есть страницы, которые и в романах моего любимого Достоевского не часто встретишь. Чтобы человека так закрутило, и чтобы так ясно он увидел себя сверху — с неба, и снизу — с земли. Воспоминания — это не страстный или бесстрастный пересказ случившегося и исчезнувшей реальности, а новое рождение прошлого. Это — творчество. Рассказывая, люди творят, «пишут» свою жизнь. Бывает, что и «дописывают» и «переписывают». Тут надо быть начеку. Искреннее, как я успела заметить, ведут себя простые люди — медсестры, повара, прачки... Они, как бы это точнее определить, из себя достают слова, а не из газет и прочитанных книг. Из культуры. Л только из своих собственных страданий. Чувства и язык образованных людей, как это ни странно, часто больше подвержены обработке временем. Его общей шифровке. Заражены чужим знанием. Часто приходится долго идти, разными кругами, чтобы услышать рассказ о «женской» войне, а не о «мужской»: как отступали, наступали, на каком участке фронта... Требуется не одна встреча, а много сеансов. Как настойчивому портретисту. Долго сижу в незнакомом доме, иногда целый день. Пьем чай, примеряем недавно купленные кофточки, обсуждаем прически и кулинарные рецепты. Рассматриваем вместе фотографии внуков. И вот тогда... Через какое-то время, никогда не узнаешь, через какое и почему, вдруг наступает тот долгожданный момент, когда человек отходит от канона — гипсового и железобетонного — как наши памятники, и идет к себе. В себя. Начинает вспоминать не войну, а свою молодость. Кусок своей жизни... Надо поймать этот момент. Не пропустить. Но часто после длинного дня, заполненного словами и фактами, остается в памяти только одна фраза (но какая!): «Я такая маленькая пошла на фронт, что за войну даже подросла». Её и оставляю в записной книжке, хотя на магнитофоне накручены десятки метров. Четыре-пять кассет...

Что мне помогает? Помогает то, что мы привыкли жить вместе. Сообща. Соборные люди. Все у нас на миру — и счастье, и слезы. Умеем страдать и рассказывать о страдании. Для нас боль — это искусство. Должна признать, женщины смело отправляются в этот путь...

Как они встречают меня?
Зовут: «девочка», «доченька», «деточка», наверное, будь я из их поколения, они держались бы со мной иначе. Строже и спокойнее. Без радости, которую дарит часто встреча молодости и старости. Конца и начала. Я — молода, они — стары. Объясняют мне, как ребенку. Давно заметила, что лучше всего мы разговариваем с детьми, там мы ищем новые слова, потому что как иначе перейти границу в уже недоступный нам мир. Я часто вижу, как женщины сидят и прислушиваются к себе. К звуку своей души. Сверяют его со словами. В старости человек понимает, что вот была жизнь, а теперь надо смириться и приготовиться к уходу. Не хочется и обидно исчезнуть просто так. Небрежно. На ходу. И когда он оглядывается назад, в нем присутствует желание не только рассказать, но и дойти до тайны жизни. Самому себе ответить на вопрос: зачем это все с ним было? Он смотрит на все немного прощальным и печальным взглядом... Ему незачем уже обманывать и обманываться. Да и неохота, уже нет времени на игру. Все окончательно и близко к тайне. Последней тайне.

Война слишком интимное переживание. И такое же бесконечное, как и человеческая жизнь...
Один раз женщина (летчица) отказалась со мной встретиться. Объяснила по телефону: «Не могу. Не хочу вспоминать. Три года на войне... И три года я не была женщиной. Мой организм омертвел. Менструации не было, женских желаний. А я была красивая... Когда мой будущий муж сделал мне предложение, а это уже в Берлине. У рейхстага. Он сказал: «Война кончилась. Мы — живые. Выходи за меня замуж». Я хотела заплакать. Закричать. Ударить его! Как это замуж? Сейчас — замуж? Ты посмотри на меня — какая я? Ты сначала сделай из меня женщину: дари цветы, ухаживай, говори красивые слова. Я так этого хочу! Я чуть его не ударила... Хотела ударить... А у него была обожженная, багровая одна щека, и я вижу: он все понял, у него текут слезы по этой щеке... По еще свежим рубцам... И сама не верю тому, что говорю: «Да, я выйду за тебя замуж». Но рассказывать не могу... Нет сил вернуться туда... Это надо еще раз все это прожить...»

Я ее поняла. Но это тоже страничка или полстранички книги, которую я пишу. Тексты, тексты. Повсюду — тексты. В квартирах и деревенских домах, на улице и в кафе... Я слушаю... Все больше превращаюсь в одно большое ухо, все время повернутое к другому человеку. Я «читаю» голос...

ПОСЛЕДНИЕ СВИДЕТЕЛИ

(сто недетских рассказов)

...Сгорела вся улица. Сгорели бабушки и дедушки, и много маленьких детей, потому что они не убежали вместе со всеми, думали - их не тронут. Идешь — лежит черный труп, значит, старый человек сгорел. А увидишь издали что-то маленькое, розовое, значит, ребенок. Они лежали на углях розовые...

ЦИНКОВЫЕ МАЛЬЧИКИ

...Для людей на войне в смерти нет тайны. Убивать - это просто нажимать на спусковой крючок. Нас учили: остается живым тот, кто выстрелит первым. Таков закон войны. "Тут вы должны уметь две вещи - быстро ходить и метко стрелять. Думать буду я", - говорил командир. Мы стреляли, куда нам прикажут. Я был приучен стрелять, куда мне прикажут. Стрелял, не жалел никого. Мог убить ребенка. Ведь с нами там воевали все: мужчины, женщины, старики, дети. Идет колонна через кишлак. В первой машине глохнет мотор. Водитель выходит, поднимает капот... Пацан, лет десяти, ему ножом - в спину... Там, где сердце. Солдат лег на двигатель... Из мальчишки решето сделали... Дай в тот миг команду, превратили бы кишлак в пыль... Каждый старался выжить. Думать было некогда. Нам же по восемнадцать-двадцать лет. К чужой смерти я привык, а собственной боялся. Видел, как от человека в одну секунду ничего не остается, .словно его совсем не было. И в пустом гробу отправляли на родину парадную форму. Чужой земли насыплют, чтобы нужный вес был...Хотелось жить... Никогда так не хотелось жить, как там. Вернемся из боя, смеемся. Я никогда так не смеялся, как там...

ЧЕРНОБЫЛЬСКАЯ МОЛИТВА. ХРОНИКА БУДУЩЕГО

...Я задумался, почему о Чернобыле молчат, мало пишут наши писатели, продолжают писать о войне, о лагерях, а тут молчат? Думаете, случайность? Если бы мы победили Чернобыль, о нем говорили и писали бы больше. Или если бы мы его поняли. Мы не знаем, как добыть из этого ужаса смысл. Не способны. Так как его нельзя примерить ни к нашему человеческому опыту, ни к нашему человеческому времени...

Так что же лучше: помнить или забыть?